4 ПРЕДРАСПОЛОЖЕНИЕ ДВУХ ВОИНОВ

4

ПРЕДРАСПОЛОЖЕНИЕ ДВУХ ВОИНОВ

Дон Хуан разбудил меня на рассвете. Он вручил мне флягу с водой и сумку с сухим мясом. Около двух миль до места, где я два дня назад оставил машину, мы прошли молча.

— Это путешествие — наше последнее путешествие вместе, — спокойно сказал он, когда мы подошли к машине.

Я ощутил в животе сильный толчок. Я знал, что он имеет в виду.

Пока я открывал дверцу, он стоял, прислонившись к переднему бамперу, и смотрел на меня с таким чувством, какого я в нем еще не знал. Мы сели в машину, но прежде, чем я завел мотор, он сделал несколько замечаний, которые я прекрасно понял. Он сказал, что есть еще пара минут, чтобы посидеть в машине и коснуться некоторых чувств очень личного характера.

Я сидел спокойно, но мой дух был обеспокоен. Мне хотелось сказать что-нибудь такое, что помогло бы мне хоть немного успокоиться. Но напрасно я искал подходящие слова, формулировку, которая выразила бы то, что я «знал» без слов.

Дон Хуан заговорил о маленьком мальчике, которого я знал когда-то, и о моих чувствах к нему, которые не менялись со временем и расстоянием. Дон Хуан сказал, что он уверен, что всегда, когда я думаю об этом мальчике, мой дух радостно вздрагивает, и я без следа эгоизма и мелочности желаю ему всего самого лучшего.

Он напомнил мне о той истории, что я рассказывал ему когда-то. Истории, так понравившейся ему, и в которой он находил глубокий смысл. Во время одной из наших прогулок в горах близ Лос-Анджелеса маленький мальчик устал идти, и я взял его на плечи. Волна бесконечного счастья охватила нас тогда, и мальчик кричал слова благодарности солнцу и горам.

— Это был его способ сохранить прощание с тобой, — сказал дон Хуан.

У меня болезненно сжалось горло.

— Есть много способов прощания, — сказал он. — Наилучший способ — это удержать конкретное воспоминание радости. Если ты живешь как воин, то тепло, которое ты ощущал, когда мальчик был на твоих плечах, будет свежим и неизменным все время, пока ты жив. Это способ прощания воина.

Я поспешно завел мотор и поехал быстрее, чем обычно. Мы ехали по каменистой почве, пока не попали на проселочную дорогу.

Небольшое расстояние мы проехали, а остальной путь прошли пешком. Примерно через час мы пришли к роще. Дон Хенаро, Паблито и Нестор уже ждали нас там. Я поздоровался. Казалось, все они были счастливы и полны энергии. Я посмотрел на них и на дона Хуана, и меня охватило чувство глубокой привязанности к ним всем. Дон Хенаро обнял меня и ласково похлопал по спине. Он сказал Нестору и Паблито, что я прекрасно выполнил прыжки на дно ущелья. Держа руку на моем плече, он обратился к ним громким голосом.

— Да, господа, — сказал он, глядя на них. — Я его бенефактор и знаю, что это было истинным достижением. Это было венцом многих лет жизни воина.

Он повернулся ко мне, положив мне на плечо и другую руку. Глаза его были сияющими и спокойными.

— Мне нечего сказать тебе, Карлитос, — сказал он, медленно произнося каждое слово. — За исключением того, что у тебя необычайное количество экскрементов в кишках.

После чего он и дон Хуан взвыли от смеха так, что, казалось, они вот-вот потеряют сознание. Паблито и Нестор нервно посмеивались, не зная, как себя вести.

Когда они успокоились, Паблито сказал мне, что он не уверен в своей способности пойти в неизвестное самому.

— Я на самом деле я не имею понятия, как это сделать, — сказал он. — Хенаро говорит, что ничего не нужно, кроме безупречности. А ты как думаешь?

Я сказал, что знаю еще меньше, чем он. Нестор озабоченно вздохнул. Потом нервно задвигал руками и ртом, как будто собирался сказать что-то важное, но не знал, как это сделать.

— Хенаро говорит, что вы оба сделаете это, — наконец сказал он.

Дон Хенаро взмахом руки показал, что мы уходим. Они с доном Хуаном шли впереди в нескольких ярдах от нас. В полном молчании мы шли горной тропой почти целый день и ни разу не останавливались. Все мы несли с собой сухое мясо и фляги с водой, значит, в этом путешествии мы должны были есть. В каком-то месте тропа явно стала дорогой. Она обогнула горы, и внезапно перед нами открылся вид на долину. Это было захватывающее дух зрелище, — длинная зеленая долина, отсвечивающая под лучами солнца. Над ней повисли две великолепные радуги, и повсюду над холмами были видны полосы дождя.

Дон Хуан остановился и вздернул подбородок, указывая на что-то внизу дону Хенаро. Дон Хенаро покачал головой. Это не было отрицанием или согласием, скорее он просто тряхнул головой. Оба они стояли неподвижно, долго глядя в долину.

Мы сошли с дороги, пойдя, казалось, напрямик, и начали спускаться по более узкой и опасной тропе, ведущей в северную часть долины. Равнины мы достигли в середине дня. Резко запахло речными ивами и влажной землей. На мгновение дождь на деревьях слева от меня был похож на мягкий зеленый грохот, а затем превратился лишь в дрожание тростника. Я слышал журчание ручья. На секунду я остановился, прислушиваясь, и взглянул на вершины деревьев. Высокие перистые облака на западном горизонте выглядели, как клочья ваты, рассеянные по небу. Я стоял там, наблюдая за облаками довольно долго, так что все остальные успели уйти далеко вперед. Я побежал за ними.

Дон Хуан и дон Хенаро остановились и повернулись одновременно. Их глаза двигались и застыли на мне с такой синхронностью и единством, как если бы они были одним существом. Это был короткий пронзительный взгляд, от которого озноб прошел у меня по спине. Затем дон Хенаро засмеялся и сказал, что я бегу, топая, как трехсотфунтовый плоскостопный мексиканец.

— Почему плоскостопый мексиканец? — спросил дон Хуан.

— Плоскостопый трехсотфунтовый индеец не бегает, — «объяснил» дон Хенаро.

— А, — протянул дон Хуан, как если бы Хенаро действительно что-то объяснил.

Мы пересекли сочную зеленую долину и начали взбираться на гору с востока. В конце дня мы, наконец, сделали привал на бесплодной вершине столовой горы, возвышающейся над долиной с юга. Растительность полностью изменилась. Всюду вокруг нас находились выветренные горы. Земля в долине и по склонам была размежевана и обработана, и все же пейзаж в целом вызывал у меня чувство опустошенности. Солнце уже было низко над юго-западным горизонтом. Дон Хуан и дон Хенаро повели нас к северному краю горы. С этого места открывался величественный вид. На севере виднелись бесконечные долины и горы, а на западе — высокий горный хребет. Солнечный свет, отражаясь от далеких северных гор, делал их оранжевыми, такого же цвета, как и облака на западе. Пейзаж, несмотря на свою красоту, вызывал чувства печали и одиночества.

Дон Хуан вручил мне мой блокнот. У меня не было никакого желания делать заметки. Мы сели полукругом, с доном Хуаном и доном Хенаро по краям.

— Ты начал путь знания, записывая, и ты закончишь его так же, — сказал дон Хуан.

Они так уговаривали меня писать, словно только это и было важно.

— Ты на самом краю, Карлитос, — сказал дон Хенаро. — И ты Паблито. Вы оба.

Его голос был мягким, добрым и озабоченным, без шутливой интонации.

— Другие воины, путешествуя в неизвестное, останавливались на этом самом месте, — сказал он. — И все они желают вам добра.

Я почувствовал рябь вокруг нас, словно воздух был полутвердым, и что-то создало волну, которая прокатилась сквозь него.

— Все мы здесь желаем вам двоим всего хорошего, — сказал он.

Нестор обнял Паблито и меня, а затем сел в стороне от нас.

— Еще есть время, — сказал дон Хенаро, глядя на небо. А затем, повернувшись к Нестору, он спросил:

— Чем нам нужно сейчас заняться?

— Мы должны смеяться и развлекать друг друга, — ответил Нестор оживленно.

Я сказал дону Хуану, что боюсь того, что меня ожидает, и что я определенно лишь трюком вовлечен во все это. Я, который даже не мог вообразить ситуации, подобной той, в которой мы с Паблито теперь оказались. Я сказал, что мною овладевает нечто ужасающее и мало-помалу подталкивает меня, пока я не окажусь лицом к лицу с чем-то похуже смерти.

— Ты жалуешься, — сказал дон Хуан сухо. — Ты чувствуешь жалость к самому себе до последней минуты.

Тут они все рассмеялись. Он был прав. Что за непобедимое побуждение! А я-то думал, что изгнал его из своей жизни. Я попросил их всех извинить меня за мой идиотизм.

— Не извиняйся, — сказал мне дон Хуан. — Извинение — это чепуха. Что сейчас на самом деле важно — это быть безупречным воином в этом уникальном месте силы. Это место давало приют наилучшим воинам. Будь таким же, какими были они.

Затем он обратился к нам с Паблито.

— Вы уже знаете, что это — последняя задача, в которой мы будем вместе, — сказал он. — Вы войдете в нагуаль и тональ при помощи только своей личной силы. Хенаро и я находимся здесь только для того, чтобы попрощаться с вами. Сила определила, чтобы Нестор был свидетелем. Быть по сему.

Это также будет последним перекрестком для вас, свидетелями которого будем мы с Хенаро. Как только вы войдете в неизвестное сами, вы уже не будете зависеть от нас в своем возвращении, поэтому решение обязательно: вы сами должны будете решить, возвращаться вам или нет. Мы уверены, что у вас двоих хватит силы вернуться, если вы решите это сделать. Ранее ночью вы смогли и вместе и по отдельности в совершенстве отшвырнуть союзника, который иначе сокрушил бы вас до смерти. Это было испытанием вашей силы.

Я могу добавить также, что немногие из воинов остаются в живых после встречи с неизвестным, которая ждет вас. Не столько потому, что это трудно, сколько потому, что нагуаль привлекателен свыше всякой меры, и воины, которые отправляются в него, находят, что возвращение к тоналю или к миру порядка, шума и боли — неприятнейшее дело.

Решение остаться или вернуться принимается чем-то внутри нас, чем-то, что не является ни нашим разумом, ни нашим желанием, но нашей волей. Поэтому невозможно заранее узнать исход.

Если вы выберете не возвращаться, то вы исчезнете, как если бы Земля поглотила вас. Но если вы выберете вернуться, — вернуться на эту Землю, то вы должны будете ждать как истинные воины, пока ваши частные задачи не будут закончены. После того, как они будут завершены, неважно, успехом или неудачей, вы обретете власть над целостностью самих себя.

Дон Хуан на секунду остановился. Дон Хенаро посмотрел на меня и подмигнул.

— Карлитос хочет узнать, что это значит — обрести власть над целостностью самого себя? — сказал он, и все засмеялись.

Он был прав. При любых других обстоятельствах я спросил бы об этом, однако ситуация была слишком мрачной для таких вопросов.

— Это значит, что воин в конце концов встретится с силой, — сказал дон Хуан. — Никто не может сказать, что именно каждый воин станет с ней делать. Может, вы двое будете бродить мирно и незаметно по лицу Земли, а может, вы окажитесь ненавидимыми людьми, или, может быть, знаменитыми или добрыми. Все это зависит от безупречности и свободы вашего духа. Важной вещью, однако, является ваша задача. Это — дар, который дают учитель и бенефактор своим ученикам. Я надеюсь, что оба вы успешно доведете свои задачи до их завершения.

— Ждать начала выполнения этой задачи — весьма особое ожидание, — сказал дон Хенаро совершенно внезапно. — И я собираюсь рассказать вам историю о племени воинов, которое жило в другие времена в горах где-то в том направлении, — он небрежно указал на восток, но затем, после секундного колебания изменил решение, поднялся и указал на далекие северные горы.

— Нет, они жили в том направлении, — сказал он, глядя на меня и улыбаясь со знающим видом. — В точности в ста тридцати пяти километрах отсюда.

Дон Хенаро, должно быть, изображал меня. Он наморщил лоб, сжал губы, плотно прижал руки к груди, как бы удерживая какой-то воображаемый предмет, который, надо полагать, был записной книжкой. Он принял очень смешную позу. Я однажды встречался с одним немецким студентом-китаистом, который выглядел в точности так же. Мысль о том, что все это время я, может быть, бессознательно подражал гримасам немецкого синолога, позабавила меня. Я засмеялся. Казалось, эта шутка была специально для меня.

Дон Хенаро уселся опять и продолжал свой рассказ.

— В тех случаях, когда член племени воинов совершал поступок, который, как считалось, шел вразрез с их законами, то его судьба решалась ими всеми. Обвиняемый должен был объяснить причины, по которым он сделал то, что сделал. Его товарищи должны были выслушать его, а затем они расходились, если находили причины убедительными, или же выстраивались со своим оружием на самом краю плоской горы, очень похожей на ту гору, где мы стоим сейчас, готовые привести в исполнение смертный приговор, если они находили его оправдания неприемлемыми. В этом случае приговоренный воин должен был попрощаться со своими старыми товарищами, и его казнь начиналась.

Дон Хенаро взглянул на меня и на Паблито, как бы ожидая от нас знака. Затем он повернулся к Нестору.

— Может быть, Свидетель может сказать нам, что общего эта история имеет с этими двумя? — спросил он у Нестора.

Нестор застенчиво улыбнулся и, казалось, на секунду погрузился в глубокое раздумье.

— Свидетель понятия не имеет, — сказал он с нервным смешком.

Дон Хенаро попросил всех подняться и пойти с ним взглянуть через западный край горы.

Там был пологий склон до дна равнинного образования. Затем там была узкая полоска земли, заканчивающаяся расщелиной, которая, казалось, была естественным каналом для стока дождевой воды.

— Как раз там, где находится эта расщелина, рос ряд деревьев в тех горах, о которых идет речь, — сказал он. — За этой чертой был густой лес. Попрощавшись со своими товарищами, приговоренный воин должен был начать спускаться по склону к деревьям. Затем его товарищи брали свое оружие и прицеливались в него. Если никто не стрелял или если воин, несмотря на свои ранения, достигал края деревьев, он был свободен.

Мы вернулись назад к тому месту, где сидели.

— Как теперь, Свидетель? — спросил он Нестора. — Можешь сказать?

Весь вид Нестора выражал нервозность. Он снял шляпу и почесал голову. Потом он закрыл лицо руками.

— Откуда бедный Свидетель может знать? — бросил он наконец вызывающим тоном и засмеялся вместе со всеми.

— Говорили, что там были люди, которые прорывались без ранения, — продолжал дон Хенаро. — Скажем так, их личная сила влияла на их товарищей. Волна проходила по ним, когда они целились, и никто не смел использовать своего оружия. Или, может быть, они боялись, его смелости и не могли причинить ему вреда.

Дон Хенаро взглянул на меня, а затем на Паблито.

— Там было одно условие для этой ходьбы к деревьям, — продолжал он. — Воин должен был идти спокойно и собранно, ни на что не обращая внимания. Его шаги должны были быть уверенными и твердыми, он должен был смотреть перед собой спокойно. Он должен был спускаться, не спотыкаясь и не оборачиваясь, чтобы посмотреть назад и, главное, не пускаться бежать.

Дон Хенаро сделал паузу. Паблито отозвался на его слона кивком.

— Если вы двое решите вернуться на Землю, — сказал он, — то вы должны будете ждать как истинные воины до тех пор, пока не будут выполнены ваши задачи. Это ожидание очень похоже на спуск воина в этом рассказе. Понимаете, воин уходил из человеческого времени, — то же и с вами. Единственная разница заключается в том, кто целится в вас. Те, кто целились в воина, были его товарищами-воинами. Но то, что целится в вас двоих, — это неизвестное. Единственным вашим шансом является ваша безупречность. Вы должны ждать, не оглядываясь назад. Вы должны ждать, не ожидая наград. И вы должны направить всю вашу личную силу на выполнение ваших задач.

Если вы не будете действовать безупречно, если вы начнете волноваться и станете нетерпеливыми или отчаетесь, то вы будете безжалостно застрелены меткими стрелками из неизвестного.

С другой стороны, ваша безупречность и ваша личная сила таковы, что вы способны выполнить свои задачи. Тогда вы достигнете обещания силы. Вы можете спросить, что это за обещание. Это обещание, которое личная сила дает людям как светящимся существам. У каждого воина — своя судьба, поэтому невозможно сказать, чем именно будет это обещание для каждого из вас.

Солнце почти село. Светло-оранжевая окраска на далеких северных горах потемнела. Пейзаж создавал ощущение выметенного ветром одинокого мира.

— Вы узнали, что сущностью воина является быть смиренным и эффективным, — сказал дон Хенаро, и его голос заставил меня подскочить.

— Вы научились действовать, не ожидая ничего в награду. Теперь я скажу вам, что вам понадобится вся ваша выдержка, чтобы выстоять перед лицом того, что лежит за границами этого дня.

Я испытал спазм в животе. Паблито начал тихонько дрожать.

— Воин всегда должен быть готовым, — продолжал Хенаро. — Судьбой всех нас явилось узнать, что мы являемся пленниками силы. Никто не может сказать, почему именно мы. Но какая великая удача!

Дон Хенаро замолчал и опустил голову, как бы утомившись. В первый раз я слышал, чтобы он говорил подобными словами.

— Здесь обязательно, чтобы воин попрощался со всеми присутствующими и со всеми теми, кого он оставляет позади себя, — сказал внезапно дон Хуан. Он должен сделать это своими словами и громко; так, чтобы его голос навсегда остался на этом месте силы.

Голос дона Хуана вызвал еще одно изменение в моем осознании данного момента. Наша беседа в машине стала еще мучительней.

Как прав он был, когда сказал, что безмятежность окружавшего нас пейзажа была только миражом и что объяснение магов наносит такой удар, парировать который не в состоянии никто. Я слышал объяснение магов, и я испытал его основные предпосылки, и теперь тут я был более обнаженным и более беспомощным, чем за всю свою жизнь. Ничто из того, что я когда-либо сделал, что я когда-либо воображал, не могло сравниться с болью и одиночеством этого момента.

Объяснение магов содрало с меня даже мой «разум». Дон Хуан опять был прав, когда говорил, что воин не может избежать боли и печали, а избегает только индульгирования в них. В этот момент моя печаль была выше всех пределов. Я не мог вынести прощания с теми, кто разделял со мной повороты моей судьбы. Я сказал дону Хуану и дону Хенаро, что когда-то я обещал одному человеку умереть вместе, и что мой дух не может вынести того, что остается один.

— Мы все одиноки, Карлитос, — сказал дон Хенаро мягко, — и это наше условие[37].

Я ощутил в горле боль привязанности к жизни и к тем, кто был близок мне. Я отказывался прощаться с ними.

— Мы одиноки, — сказал дон Хуан. — Но умереть одному — не значит умереть в одиночестве.

Его голос звучал приглушенно и сухо, как покашливание.

Паблито тихо плакал. Затем он поднялся и заговорил. Это не было речью или исповедью. Чистым голосом он поблагодарил дона Хуана и дона Хенаро за их доброту. Он повернулся к Нестору и поблагодарил его за то, что тот давал ему возможность заботиться о себе. Он вытер глаза рукавом.

— Что за прекрасной вещью было — жить в этом прекрасном мире! В это чудесное время! — воскликнул он и вздохнул. Его настроение было ошеломляющим.

— Если я не вернусь, то я прошу вас как о высшем благодеянии помочь тем, кто делил мою судьбу, — сказал он дону Хенаро.

Затем он повернулся к западу в направлении своего дома. Его поджарое тело сотрясалось от слез. Он подбежал к краю утеса с вытянутыми руками, как бы собираясь обнять кого-то. Его губы двигались, казалось, он что-то говорил тихим голосом.

Я отвернулся. Я не хотел слышать, что говорит Паблито.

Он вернулся туда, где мы сидели, плюхнулся рядом со мной и повесил голову.

Я не мог сказать ничего. Но затем какая-то внешняя сила овладела мной, заставила меня встать, и я тоже высказал свою благодарность и свою печаль.

Мы снова затихли. Северный ветер, тихо посвистывая, дул мне в лицо. Дон Хуан посмотрел на меня. Я никогда не видел в его глазах столько доброты. Он сказал мне, что воин прощается, благодаря всех тех, кто сделал ему что-то доброе или проявил участие. И что я должен выразить свою благодарность не только им, но также и тем, кто заботился обо мне и помогал мне на моем пути. Я повернулся на северо-запад, к Лос-Анджелесу, и вся сентиментальность моей души выплеснулась наружу. Каким очистительным облегчением было произнести мою благодарность!

Я опять сел. Никто не смотрел на меня.

— Воин признает свою боль, но не индульгирует в ней, — сказал дон Хуан. — Поэтому настроение воина, который входит в неизвестность — это не печаль. Напротив, он радостен, потому что он чувствует смирение перед своей удачей, уверенность в том, что его дух безупречен и, превыше всего, полное осознание своей эффективности. Радость воина исходит из его признания своей судьбы и его правдивой оценки того, что лежит перед ним.

Последовала долгая пауза. Моя печаль была чрезмерной. Я хотел что-нибудь сделать, чтобы вырваться из этой подавленности.

— Свидетель, пожалуйста, сдави свой ловец духов, — сказал дон Хенаро Нестору. Я услышал громкий и очень смешной звук, который вырвался из самоделки Нестора. Паблито истерически рассмеялся, рассмеялись и дон Хуан с доном Хенаро. Тогда я почувствовал характерный запах и сообразил, что Нестор выпустил газы. Ужасно смешным было выражение совершенной серьезности на его лице. Он сделал это не для шутки, а потому, что у него не было при себе его ловца духов. Он помогал нам наилучшим образом, как только мог.

Все они непринужденно смеялись. Что за легкость была в их переходе из возвышенной ситуации в совершенно смешную!

Паблито внезапно повернулся ко мне. Он хотел узнать, не поэт ли я. Но прежде чем я успел ответить, Хенаро составил строфу:

— Карлитос действительно крут. Он немного поэт и псих и дурак[38].

Все они опять расхохотались.

— Вот это настроение лучше, — сказал дон Хуан. — А сейчас, прежде чем мы с Хенаро попрощаемся с вами, вы двое можете сказать все, что угодно. Может быть, это последний раз, когда вы сможете что-нибудь сказать.

Паблито отрицательно покачал головой, но у меня кое-что оставалось.

Я хотел выразить свое восхищение, свое благоговение перед исключительностью духа воина дона Хуана и дона Хенаро, но я запутался в словах, и в конце концов ничего не сказал, или, хуже того — в конце это прозвучало так, как если бы я жаловался снова.

Дон Хуан покачал головой и чмокнул губами в насмешливом неодобрении. Я невольно засмеялся; было неважно, что я не сумел выразить им своего восхищения. Очень любопытное ощущение начало овладевать мною. У меня было чувство радости и веселья, исключительной свободы, которое заставляло меня смеяться. Я сказал дону Хуану и дону Хенаро, что мне наплевать на исход моей встречи с неизвестным, что я счастлив и собран и что буду ли я жив, или умру — совершено неважно для меня в данный момент.

Они порадовались моим словам еще больше, чем я. Дон Хуан хлопул себя по ляжкам и засмеялся. Дон Хенаро бросил свою шляпу на землю и завопил, как будто объезжал дикую лошадь.

Внезапно дон Хенаро сказал:

— Мы развлекались и смеялись во время ожидания совершенно так, как рекомендовал Свидетель. Но естественным условием порядка является то, что он всегда приходит к концу.

Он посмотрел на небо.

— Уже почти пришло время нам разойтись, как это делали воины в том рассказе, — сказал он. — Но прежде, чем мы пойдем нашими различными путями, я должен сказать вам двоим одну последнюю вещь: я хочу раскрыть вам секрет воина. Возможно, вы назовете его предрасположением воина.

Адресуя свои слова мне, он сказал, что я говорил им когда-то, будто жизнь воина холодна, одинока, лишена чувств. Он еще добавил, что как раз теперь я особенно убежден, что это так.

— Жизнь воина ни в коем случае не может быть холодной, одинокой и лишенной чувств, — сказал он. — Потому что она основывается на любви, преданности и посвящении тому, кого он любит. И кто, можете вы спросить, тот, кого он любит? Я сейчас покажу вам это.

Дон Хенаро поднялся и отошел на совершено плоский участок в десяти-двенадцати футах в стороне. Там он сделал странный жест. Он двигал руками, как бы счищая пыль со своей груди и живота. Затем произошла удивительная вещь. Поток почти неощутимого света прошел сквозь него. Он исходил из земли, и, казалось, зажег все его тело. Он сделал что-то вроде заднего пируэта, нырок назад, и приземлился на грудь и руки. Его движение было выполнено с такой точностью и мастерством, что он казался невесомым существом, похожим не червя созданием. Оказавшись на земле, он исполнил ряд неземных движений. Он скользил всего в нескольких дюймах над землей или катался по ней, как если бы лежал на шарикоподшипниках, или плавал, описывая круги и поворачиваясь с быстротой и легкостью угря, плывущего в океане.

В какой-то момент мои глаза расфокусировались, и я уже следил без всякого перехода за шаром света, скользящим взад и вперед по чему-то похожему на поверхность катка с тысячами лучей света, сияющих над ним.

Картина была грандиозной. Затем шар огня остановился и остался неподвижным. Голос встряхнул меня и рассеял мое внимание. Говорил дон Хуан. Сначала я не мог понять, что он говорит. Я опять взглянул на огненный шар, но увидел только дона Хенаро, лежащего на земле с разбросанными руками и ногами.

Голос дона Хуана был очень ясным. Я, казалось, запустил что-то во мне, и я начал писать.

— Любовь Хенаро — этот мир, — сказал он. — Он только что обнимал эту огромную Землю, но поскольку он такой маленький, то все, что он может сделать — это только плавать в ней. Но Земля знает, что он любит ее, и одаривает его своей заботой. Именно поэтому жизнь Хенаро наполнена до краев, и его состояние, где бы он ни был, будет изобильным. Хенаро бродит по тропам своей любви и, где бы он ни находился, он полный.

Дон Хуан присел перед нами на корточки. Он нежно гладил землю.

— Это предрасположение двух воинов, — сказал он. Эта Земля, этот мир. Для воина не может быть большей любви.

Дон Хенаро поднялся и минуту сидел на корточках рядом с доном Хуаном, пока оба они пристально смотрели на нас. Затем оба в унисон сели, скрестив ноги.

— Только если любишь эту Землю с несгибаемой страстью, можно освободиться от печали, — сказал дон Хуан. — Воин всегда радостен, потому что его любовь неизменна. И его возлюбленная — Земля — обнимает его и осыпает его невообразимыми дарами. Печаль — удел лишь тех, кто ненавидит эту Землю, дающую укрытие своим существам.

Дон Хуан опять с нежностью погладил землю.

— Это милое существо, которое является живым до своего самого последнего укромного уголка и понимает каждое чувство, успокоило меня. Оно излечило всю мою боль и, наконец, когда я полностью понял мою любовь к нему, оно научило меня свободе.

Он сделал паузу. Тишина вокруг нас была пугающей. Мягко свистел ветер, а затем я услышал далекий лай одинокой собаки.

— Прислушайтесь к этому лаю, — сказал дон Хуан. — Таким образом моя любимая Земля помогает мне довести до вас этот последний момент. Этот лай — самая печальная вещь, которую может услышать человек.

С минуту мы молчали. Лай одинокой собаки был настолько печален, а тишина вокруг настолько интенсивной, что я ощутил цепенящую боль. Она заставила меня думать о моей собственной жизни и о моей собственной печали, о моем собственном незнании того, куда идти и что делать.

— Лай этой собаки — это ночной голос человека, — сказал дон Хуан. — Он слышится из дома в той долине к югу. Человек кричит через свою собаку, поскольку они являются компаньонами по рабству на всю жизнь, выкрикивая свою печаль и свою скуку. Он молит свою смерть прийти и освободить его от тусклых и унылых цепей его жизни.

Слова дона Хана затронули во мне самую беспокойную струну. Я почувствовал, что он говорит, обращаясь прямо ко мне.

— Этот лай и то одиночество, которое он создает, говорят о чувствах людей, — продолжал он. — Людей, для которых вся жизнь была как один воскресный день. День, который не был всецело жалким, но скорее жарким, унылым и неуютным. Они много потели, суетились. Они не знали, куда пойти и что делать. Этот день оставил им воспоминания только о мелочном раздражении и скуке. А затем все внезапно кончилось, уже наступила ночь.

Он пересказал историю, которую я когда-то рассказал ему о семидесятидвухлетнем старике, который жаловался, что его жизнь была слишком короткой. Ему казалось, что всего день назад он был еще мальчиком. Этот человек сказал мне:

— Я помню ту пижамку, которую я обычно носил, когда мне было десять лет от роду. Кажется, прошел всего один день. Куда ушло время?

— Противоядие, которое убивает этот яд, здесь, — сказал дон Хуан, лаская землю. — Объяснение магов совершенно не может освободить дух. Взгляните на вас двоих. Вы добрались до объяснения магов, но то, что вы знаете его, ничего не меняет. Вы более одиноки, чем когда-либо, потому что без неизменной любви к тому существу, которое дает нам укрытие, уединенность является одиночеством. Только любовь к этому великолепному существу может дать свободу духу воина. А свобода — это радость, эффективность и непринужденность перед лицом любых препятствий. Это последний урок. Его всегда оставляют на самый последний момент, на момент полного уединения, когда человек остается лицом к лицу со своей смертью и своим одиночеством. Только тогда есть смысл делать это.

Дон Хуан и дон Хенаро поднялись, вытянули руки и прогнулись, как будто от сидения их тела онемели. У меня лихорадочно забилось сердце. Они заставили меня и Паблито встать.

— Закат — это трещина между мирами, — сказал дон Хуан. — Это дверь в неизвестное.

Широким движением руки он указал на столообразную вершину, где мы стояли.

— Это плато находится перед этой дверью.

Он указал на северный край вершины.

— Это — дверь. За ней — бездна, а за бездной — неизвестное.

Затем дон Хуан и дон Хенаро повернулись к Паблито и попрощались с ним. Глаза Паблито были расширенными и застывшими, по щекам текли слезы.

Я услышал голос дона Хенаро, прощавшегося со мной, но не слышал голоса дона Хуана.

Дон Хуан и дон Хенаро подошли к Паблито и что-то коротко прошептали ему на ухо. Затем они подошли ко мне. Но еще до того, как они успели начать, я ощутил знакомое чувство расщепленности.

— Мы теперь будем как пыль на дороге, — сказал дон Хенаро. — Может, когда-нибудь она снова попадет и на твои глаза.

Дон Хуан и дон Хенаро отступили в сторону и, казалось, слились с темнотой. Паблито взял меня за руку, и мы попрощались друг с другом. Затем странный порыв, сила заставила меня бежать вместе с ним к северному краю плато. Я ощутил его руку в своей, когда мы прыгнули, а затем я был один.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.