Встречи с мусульманами

Встречи с мусульманами

Двадцать лет я жил в городе, в котором поровну жили индуисты и мусульмане. У них были одинаковые силы, почти каждый год случалась резня. Я знал одного университетского профессора, своего коллегу. Мне и в голову бы никогда не пришло, что он способен поджечь индуистский храм, ведь с виду он был очень интеллигентным человеком. Он был приятен в общении, хорошо образован, культурен. Когда между индуистами и мусульманами в очередной раз началась драка, я смотрел на них со стороны. Мусульмане подожгли индуистский храм, а индуисты — мусульманскую мечеть.

Я видел, как этот профессор бежал к индуистскому храму. Я схватил его за рукав и закричал: «Профессор Фарид, опомнитесь!»

Он очень смутился. «Простите, — сказал он. — Меня увлекла толпа. Все остальные люди вели себя гневно, и я забыл об ответственности. Мне показалось, что виноват кто-то другой. Впервые я ощутил полную свободу от ответственности. У меня была абсолютная безнаказанность. Я просто затесался в толпу мусульман».

В другой раз толпа разграбила лавку часовщика-мусульманина. Эта коллекция состояла из очень дорогих часов. Все эти люди, которые убили хозяина и подожгли магазин, были индуистами. Один престарелый индуистский священник, которого я знал, стоял на ступенях часовой лавки и очень гневно кричал людям: «Что вы делаете? Ваш поступок противоречит нашей религии, нашей морали, нашей культуре! Вы ведете себя неправильно!»

Я наблюдал за этой сценой из книжной лавки, которая располагалась напротив, через дорогу. Но самое удивительное случилось потом. Когда люди утащили из магазина все ценные вещи, в здании остались только дедовские часы, очень большие старинные часы. Старый священник увидел, что все люди ушли и взвалил себе эти часы на спину. Он сгибался под их тяжестью. Я не поверил своим глазам! Он призывал людей опомниться, а сам схватил последнюю оставшуюся в магазине вещь.

Мне пришлось выйти из книжной лавки и задержать священника. «Вы меня удивляете, — сказал я. — Вы все время кричали о нарушении морали, о попрании религии, призывали остановить вакханалию, но сами схватили самые большие часы в магазине».

«Я громко кричал, но никто не слышал меня, — ответил священник. — Потом я догадался, что только зря стараюсь, призывая людей к чему-то, а тем временем они уже почти все утащили. Поэтому мне лучше взять эти часы, пока кто-то другой не унес последнюю оставшуюся в лавке вещь».

«А как же религия, мораль, культура?» — спросил я.

Он смутился, но ответил так: «С какой стати я должен оставаться в проигрыше, если никому нет дела до религии, культуры и морали? Я тоже часть толпы. Я изо всех сил пытался переубедить людей, но если никто не собирается быть религиозным, нравственным и культурным, тогда я не собираюсь быть неудачником и просто глазеть на происходящее. Никто даже не прислушался ко мне, даже не взглянул на меня». И старик потащил часы домой.

Я был свидетелем не меньше десятка религиозных столкновений в городе. Я спрашивал людей, которые принимали участие в поджогах, убийствах и изнасилованиях, могут ли они поступить так в одиночку, и все они без исключения отвечали: «Один я бы не смог так поступить. Это преступление совершали сразу много людей, поэтому с меня спала ответственность. Никто ни за что не отвечал, толпа безнаказанна».

Человек легко теряет зачатки сознательности в коллективном океане бессознательности. В этом и заключается причина все войн, беспорядков, крестовых походов и джихадов, всех убийств.

Ох уж эти политики. Перед индуистским храмом лежала мертвая корова. Индуисты и не сомневались, что ее убили мусульмане и сразу же устраивали резню. А потом эти же самые политики начинали говорить о мире и братстве.

Мы живем в поистине безумном мире.

Я знаю политиков, которые подстрекали к беспорядкам, а потом, когда погибали в огне сотни людей, когда лежали в руинах мечети и храмы, они собирали людей всех вероисповеданий и разглагольствовали о мире, человечности, прогрессе. Но именно такие господа мешают прогрессу.

Мусульмане пришли к логическому умозаключению: ты должен быть готов либо спастись, либо погибнуть. Они не дают третий вариант, потому что верят в то, что если вы будете жить без спасения, то нагрешите и будете страдать в аду. Убив вас, они хотя бы уберегут вас от ада.

Если вас убил спаситель, значит вы почти спасены. Именно так говорят мусульмане: если вы убили кого-то для того, чтобы спасти его, значит он спасен, ведь Аллах обо всем позаботится. Тот человек спасен, а вы преумножили свои добродетели, так как спасли кучу народа. Мусульмане убили на Востоке миллионы людей. Удивляет то, что они при этом считают себя правыми. А когда кто-то совершает дурной поступок, считая его добродетельным, это еще опаснее. Вы не можете убедить человека, он просто не дает вам такую возможность. В Индии я искал подход к мусульманским ученым, но они неприступны. Они не хотят обсуждать религиозные вопросы с не мусульманами.

У мусульман есть пренебрежительное название приверженцев всех остальных религий. Они называют такого человека «каффир», что еще хуже еретика. «Каффир» берет начало в слове «куфр», что значит грех. Каффир значит грешник, ведь любой человек, не исповедующий ислам, греховен. Других категорий нет, есть лишь эти две категории. Вы либо мусульманин, то есть святой... Если вы исповедуете ислам, значит вы святой, вы уже спасены, потому что верите в единого Аллаха и его пророка Магомета, а также священное писание Коран. Мусульмане полагают, что этих трех вещей достаточно. А все не мусульмане это каффиры, грешники...

Индия страна индуистского вероисповедания, но несмотря на это здесь живут больше мусульман, чем в любой другой стране мира. Но с ними все равно невозможно общаться. Я пытался завязать с мусульманами беседу, но они отворачивались, так как полагали, что я все равно не способен ничего понять. Как они могли вести со мной диалог? Я же каффир.

Когда я преподавал в университете, у меня был коллега-мусульманин. Я спросил его: «Фарид, почему у меня не получается диалог с мусульманами?» Джабалпур один из самых больших центров ислама, в этом городе много замечательных ученых. Один очень известный ученый Бурхануддин был там. Он был старый, его известность как знатока ислама вышла за пределы Индии. «Фарид, помоги мне устроить встречу с Бурхануддином», — попросил я.

«Это очень трудное дело, — нахмурился он. — Ничего не получится, если ты хотя бы не притворишься мусульманином».

«Это тоже очень трудно, — ответил я, — потому что тогда тебе придется научить меня главным постулатам ислама, показать мне их молитвы и так далее. Более того, Бурхануддин знает меня, ведь мы не раз выступали с ним на одной сцене. Поэтому мне будет трудно притворяться. Я попытаюсь, ладно. В худшем случае нам поймают с поличным и посмеются».

«Может быть, ты будешь смеяться, но мне будет гораздо хуже, — сказал Фарид. — Они убьют меня за то, что я мусульманин, но поддерживаю каффира и обманываю одного из главных авторитетов ислама».

Но Фарид все же хотел помочь мне. Он начал обучать меня языку урду. Мне было трудно учить этот язык, потому что он совсем не такой, как остальные языки, произошедшие из санскрита. Ниги на урду читают с последней страницы к первой, справа налево.

Трудно читать тексты на урду, так все вверх тормашками. Вы должны открывать книгу сзади, это и есть начало. Затем предложение начинается справа и развивается влево. Из-за такой манеры письма еще не изобрели совершенный способ печати книг на урду. В таком письме вообще нет научности, о многом вообще приходится догадываться. Люди, которые привыкли читать тексты на урду, понимают книги только потому, что догадываются о том, что заключает в себе текст. Но тому, кто изучает этот язык, очень трудно строить такие догадки.

Я изучал урду полгода. Я узнал достаточно много для того, чтобы ввести мусульман в заблуждение: мол, я не совсем грамотный, но кое-что разумею. Я выучил их молитвы. Фарид сумел раздобыть для меня парик и подрезал мне бороду на манер мусульман. У них такие странные бороды, что даже теперь мне не по себе, когда я просто вспоминаю их. Но я выполнил все предварительные меры. Мне совсем сбрили усы и лишь оставили бороду.

Мне очень не хотелось зря потерять эти шесть месяцев. Как бы то ни было, мои друзья были правы, потому что я знаю, что с усами приходится много возиться, особенно с такими усами, как у меня. Я не подрезаю их, а оставляю расти естественно. Я не хочу, чтобы кто-то подрезал мои усы. Мне трудно даже пить чай или сок, потому что половина чашки останется на усах. Поэтому мусульмане нашли способ. Они сбривают усы и оставляют бороду. Но это зрелище отвратительное.

Я сказал: «Ладно, мы все-таки осуществим план. Несколько дней я не буду выходить из дома. Дайте мне парик и позовите меня к Бурхануддину».

Мое лицо полностью изменилось, когда мою бороду подрезали на мусульманский манер. Растительность осталась лишь вокруг скул и на подбородке. Я немного напоминал Ленина, только моя борода была поменьше. Без усов и в парике я казался другим человеком.

Мы вошли в дом, но старик что-то заподозрил. «Я уже где-то видел эти глаза», — сказал он.

Этого мусульманского авторитета называли Мауланой, что значит мастер. «Фарид, где Маулана Бурхануддин мог видеть меня? — удивился я. — Я же никогда не приезжал в этот город».

Фарид дрожал, у него сдали нервы. О глазах-то он и не подумал. Старик вгляделся в меня и сказал: «Что-то здесь не так».

«Фарид, он в чем-то меня подозревает», — продолжал я удивляться.

Но тут Фарид повалился на колени и сказал: «Вы правы, этот человек знаком вам. Простите меня, я пытался помочь ему устроить беседу с вами».

«Сначала скажи мне, кто он, — велел Бурхануддин. — Мне кажется, я часто видел его. Вы просто сбрили ему усы».

«Лучше расскажи ему все, Фарид, — посоветовал я. — Мне не только сбрили усы». И в этот момент я снял парик.

И Бурхануддин сразу же закричал: «Это ты!»

«А что мне было делать? — пожал я плечами. — Вы прекрасно знаете меня, но не хотите говорить со мной. Вы полагаете, что одно звание мусульманина уже обеспечивает святость? Какой грех я совершил? Конечно, я не мусульманин, но Магомет сам не был мусульманином от рождения. Разве он не был каффиром, грешником? Вы можете сказать мне, кто обратил Магомета в ислам? Никто. Иисус остался иудеем, а Магомет — язычником. Магометанство начало развиваться после его смерти. Итак, каффир Магомет стал посланником Аллаха, то почему мне нельзя обсудить этот факт?»

«Именно этого я и боялся, — вздохнул Бурхануддин. — Как раз по этой причине мы не приветствуем диалог между мусульманами и не мусульманами».

«Так вы просто демонстрируете свою слабость, — сказал я. — Чего вам страшиться? Я открываюсь перед вами, чтобы вы спасли меня. Спасите меня. А если вы не сможете спасти меня, то позвольте мне спасти вас».

Но Бурхануддин просто повернулся к Фариду и сказал: «Уведи его отсюда. Я не хочу больше говорить с ним. А ты должен завтра прийти ко мне».

Фарида наказали, его побили. Я своим глазам не поверил. Фарид был университетским профессором, известным ученым, который наставлял множество студентов исламу, открывал для них литературу на урду, Коран. У Бурхануддина было несколько громил, которые сильно поколотили Фарида. Он показал мне шрамы и синяки, на всем его теле багровели мусульманские автографы.

«Я же говорил тебе, что наш план сорвется, — стонал Фарид. — Они лишь побили меня, потому что я знаменитый человек. А если бы я был обыкновенным человеком, то меня просто зарезали бы».

Я комментировал сотни мистиков. Среди них было много суфиев, которые устраивали мятежи против мусульманского господства. Как только суфии узнали, что я комментирую их мастеров, то с тех пор два или три раза в год присылали мне замечательные издания Корана, с письмами такого содержания: «Вы единственный человек, который может комментировать наших мастеров, потому что вы не мусульманин. А мусульмане ничего не сделают вам, они не смогут изгнать вас из общины»,

Мусульмане скажут, что у меня нет права говорить о суфизме или Коране. Как-то раз в одном городе я говорил о суфизме, но городской маулви подошел ко мне и сказал: «Вы не имеете права читать лекцию. Вы не мусульманин и не знаете арабский язык. Как вы можете говорить о суфизме, о Коране?»

«Коран не имеет никакого отношения к арабскому языку, — ответил я. — Он напрямую связан с сердцем, а не языком».

Я наслаждался тысячами встреч с джайнами, индуистами, мусульманами, христианами и был готов сделать все, чтобы состоялся интересный спор.

Вы не поверите мне, но я пережил обрезание в возрасте двадцати семи лет, после того, как уже стал просветленным, только для того, чтобы вступить в суфийское общество, в которое мусульмане не допускали необрезанных.

«Хорошо, очищайте меня, — согласился я. — Это тело в любом случае умрет, а вы просто отрезаете маленький клочок кожи. Обрежьте меня, я хочу учиться в вашей школе».

Мусульмане не поверили мне. «Поверьте мене, — сказал я. — Я готов».

И они недоверчиво заметили: «Вы хотите, чтобы вас обрезали, и все же не желаете принимать наше мировоззрение».

«Это мое дело, — ответил я. — С чем-то второстепенным я всегда пойду на компромисс. Но что касается принципиальных моментов, то здесь я буду держаться стойко, никто не сможет принудить меня согласиться».

Разумеется, мусульманам пришлось изгнать меня из своего так называемого суфийского общества, но я сказал им: «Изгоняя меня, вы показываете миру, что вы ненастоящие суфии. Вы изгнали единственного настоящего суфия. На самом же деле, именно я изгоняю всех вас».

Они в изумлении переглянулись. Но это правда. Я пошел в их общину не для того, чтобы познать истину, я же знал ее. Тогда зачем я пошел к ним? Чтобы найти хороших собеседников для дискуссий.

Я с детства люблю спорить. Я сделаю что угодно, только бы получилась хорошая дискуссия. Но как же трудно найти подходящую компанию для интересного спора! Я вступил в суфийскую общину (в этом я впервые признаюсь) и даже позволили этим болванам обрезать меня. Они сделали это такими примитивными методами, что я потом страдал полгода. Но я старался не обращать внимание на это обстоятельство, ведь я хотел познать суфизм изнутри. Увы, я до сих пор не нашел настоящего суфия. Но это верно не только в отношении суфиев, ведь я не нашел и настоящего христианина, как и хасида.

Я жил вместе с суфиями, мне понравились эти люди. Но им не хватает одного шага до превращения в Будду. У них красивая поэзия (иначе и быть не может, ведь суфии сочиняют их из любви), но их переживания навеяны галлюцинациями. В суфизме ум доводят до такой степени, что вы почти сходите с ума по возлюбленному. Дни, проведенные в отрыве от возлюбленного, причиняют вам страшную муку.

Однажды ко мне пришел суфийский мастер. Он наставлял тысячи мусульман и один раз в год приезжал в наш город. Несколько мусульман из его группы заинтересовались мной и захотели, чтобы я встретился с ним. Они высоко ценили то обстоятельство, что их мастер повсюду и во всем видит Аллаха, что он все время радостен. «Мы живем с ним вот уже двадцать лет, но он все время пребывает в состоянии экстаза», — сказали они.

«Я приглашаю вашего мастера в гости, — объявил я. — Пусть он три дня поживет со мной. Я сам позабочусь о вашем мастере». Он был старым добряком.

«Вы применяете какую-то технику для поддержания своего постоянного экстаза, или же ваш экстаз возникает сам собой?» — поинтересовался я.

«Разумеется, у меня есть техника, — ответил он. — Куда бы я ни посмотрел, повсюду я вижу Аллаха. Поначалу это состояние казалось мне нелепым, но постепенно мой ум привык во всем видеть Аллаха».

«Сколько лет вы уже практикуете этот метод?» — спросил я.

«Сорок», — ответил он. Наверно, ему тогда было лет семьдесят.

«Вы доверяете своему переживанию экстаза?» — спросил я.

«У меня нет в нем никаких сомнений», — ответил он.

«Давайте сделаем так, — предложил я. — В течение трех дней вы не будете выполнять свою технику, не будете видеть во всем Всевышнего. Три дня воспринимайте все вещи в их настоящем виде, не наделяйте их божьим духом. Стол это стол, стул это стул, дерево это дерево, человек это человек».

«А зачем вам это?» — недоумевал суфий.

«Я скажу вам об этом через три дня», — ответил я.

Но не понадобилось и трех дней. Уже через день этот человек рассердился на меня, он был взбешен. «Вы разрушили сорокалетнюю дисциплину! — кричал он. — Вы опасный тип. Мне сказали, что вы мастер, а вы вместо того, чтобы помогать мне... Теперь я вижу, что стул это всего лишь стул, что человек это просто человек. Аллах исчез, а вместе с ним и экстаз, который окружал все это меня как океан Аллаха».

«Я поступил так из научных соображений, — объяснил я. — Я хотел, чтобы вы поняли, что ваша техника вызвана галлюцинациями, в ином случае сорокалетняя дисциплина не исчезла бы в один день. Вам приходилось поддерживать свою технику, чтобы ваше заблуждение сохранялось. Решать вам. Если вы хотите повести всю оставшуюся жизнь среди грез, то вполне можете этого добиться. Но если вы хотите пробудиться, то для этого вам не понадобится никакая техника».

Этот суфийский мастер не захотел жить со мной три дня, но когда он уходил, то сказал: «Я благодарен вам. Мне придется снова начать свое странствие. Я знал, что стол это стол, что стул это стул, но насильно стал проецировать на все вещи Аллаха, наполнил все вокруг себя божественным светом. И я знал, что просто выдумываю свое переживание. Но это продолжалось сорок лет! Постепенно заблуждение превратилось в реальность. Но вы показали мне, что эта техника просто заставляла меня галлюцинировать».